Стоп Актив - масло от грибка ногтей в Караидели

Скидки:
2657 руб. −61%
Остаётся:
1 день
990 руб.
Заказать
Насчитывается
8 шт.

Последний заказ: 22.09.2018 - 3 минуты назад

Разом 10 читателей изучают данную страницу

4.82
145 отзыва   ≈1 ч. назад

Производитель: Россия

Вармант упаковки: бутылёк с дозатором

Вес: 10 мл.

Препарат из натуральных ингридиентов
Не является лекарственным средством

Товар сертифицирован

Доставка в регион : от 98 руб., уточнит оператор

Оплата: наличными/картой при получении

Исповедь добровольного импотента (fb2)

- Исповедь добровольного импотента 793K, 226 с.(скачать fb2) - Юрий Михайлович Медведько (Медведь)

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:


Юрий Медведь Исповедь добровольного импотента

Исповедь добровольного импотента

1

Воистину было пропето:

«О-о при-иро-ода женская! Тайна твоя – велика есть!»

Мужчины склонны представлять себя профессиональными покорителями женской вселенной. Братья, не стоит обольщаться. Мы всего лишь наивные следопыты на ее величественном лоне.

Я наблюдал женщину с детства. Она была:

– Воздухом моей души.

– Родником моего чувства.

– Огнем моего тела.

– Альфой и Омегой моего мироощущения.

Овладеть ее Тайной, объять ее Содержание было моей Самоцелью. И вот, когда я был уже в преддверии, когда оставалось одно легкое движение мысли, и все женское обнажилось бы предо мной во всей своей полноте, я вдруг понял – в женщине нельзя искать никакой Тайны, никакого Содержания! Ее надо просто обожать как Форму.

– Пардон! – возмутятся прогрессивные умы современности. – Что же, у женщины нет Содержания?!

Есть, конечно же, есть, спешу успокоить я их. Но для нас лучше его не искать. Не следует рассматривать женщину через микроскопы разума, но надлежит лишь ощущать сквозь призму души.

Потому что, как только мы перемещаем наш субъект обожания из сфер чувственных в мир логики и от ощущений переходим к мысли, тот же час в нас исчезает иллюзия – движущая сила вожделения. А что же остается? Остается неприкрытый материализм! Вот отсюда и начинается трагедия, финал которой – добровольная импотенция.

И чтобы меня не посчитали за словоблуда или, чего доброго, за женоненавистника, я изложу ряд достоверных фактов из собственной биографии, изучив которые, вы самолично проживете тот скорбный путь от невинных ощущений через горнило страстей к трезвости мысли. И, осушив до дна чашу разочарования, вместе со мной окажетесь на пороге Истины.

2

Итак, всем известно: чтобы «вещь в себе» стала «вещью для тебя», нужна практика.

Первые мои опыты с женщиной были чисто визуальные, то есть я рассматривал все женское исключительно невооруженным глазом.

Косы, платья, куклы, необузданная слезливость и комичная неуклюжесть – вот что отмечал я, наблюдая за своими сверстницами. Первые ощущения были противоречивы. Бывало, что эти существа меня забавляли и даже вызывали приятное удивление. А то вдруг я готов был причислить все женское к досадной ошибке матушки Природы. Но случилось то, что и должно было случиться.

В детском саду Полина, толстенькая девочка в кругленьких очках, предложила мне новую необычную игру. Мы уединились в деревянный теремок. Там, придерживая молочными зубками подол платьица, она спустила трусики и раздвинула пухлые ножки. Я заглянул в ее розовую щелку и… уже не мог оторваться. Я стоял и дивился. Безусловный эффект – вот имя женской тайне!

Все, что было передо мной, могло уместиться в моей ладошке, а я уже готов был посвятить этому всю свою жизнь и умереть счастливым. Но Полина одернула подол, подтянула трусики и сказала, что теперь я должен ей стакан какао и две мандаринки. Из того теремка я вышел другим человеком. Женщина виделась мне теперь этакой таинственной пещерой. Проникнуть в ее сокрытую часть стало моей заповедной охотой. Предощущения Великого Открытия окрасили мою жизнь радостным ожиданием.

3

И вот я уже в пионерском лагере «Энергетик» – сослан родителями на летние каникулы.

Отзвучал отбой.

Улеглась суматоха вечернего туалета.

Мы – мужской состав пятого отряда «Дружба» – на своей половине деревянного корпуса № 5.

Толстый мордвиненок Харя срывающимся шепотом рассказывает историю:

– Ребя, это край – полный финиш!

Сегодня в сончас физрук, ну этот, понтарь, как его… короче, лысый…

– Роберт, – вставляет Коля, председатель отряда.

– Да не перебивай ты! – расстраивается Харя. – Короче, ребзя, этот лысый Роберт воспиталку из четвертого отряда…, эту… как ее… жопастую…

– Фирюзу Харисовну, – уточняет председатель.

– Глохни, Колян! Сейчас вообще рассказывать не буду! – горячится рассказчик.

Мы набрасываемся на Колю: «Кончай, Колян!.. Заткнись, блин! Нашелся – профессор!»

– Ну вот, короче, – продолжает удовлетворенный Харя, – стою я за туалетом – ссу.

Вдруг – хабась! Роберт такой пилит. Я зашухарился, все, думаю, сейчас вычислит и в лобешник нарисует. А он к корпусу четвертого отряда почапал. Фу, думаю, кайф! Стою – сливаю дальше. Бац, а из окна вожатской Фирюза – прыг. Этот волчара ее как замацает и в лес. Я думаю, во прикол пацанам расскажу и за ними. А они уже сосутся вовсю. Он ей платье задрал, под трусняк залез и вот так гладит.

Харя пару раз очертил перед собой внушительного диаметра полукруг.

– Потом повалил ее в папоротник и как вдул! А она кряхтит: «Ой, Роберт, ты убьешь меня!» – и подмахивает так, что сучья хрустят., ребзя, это было порево!

Весь сончас он ее тянул! Два раза переворачивал!

– Кого? – изумился Хайдар – остроносый татарчонок.

– Фирюзу, кого! Сначала «двухэтажкой», потом «раком», потом она хотела на нем покачаться, но крапивой обожглась, и он кончил. Вот так.

Харя встает на четвереньки, запрокидывает голову, и лицо его искажает страшная гримаса: бордовые щеки сдвинуты на глаза, мокрые губы навыпуск, зубы скрипят, как будто он – Харя – пытается сорвать Землю с ее проторенной траектории. Пошипев и попускав слюну, Харя выдает утробный рык и обессиленный валится на кровать.

– А чего он рычал-то? – осторожно спрашивает Хайдар.

– Да ты что, Хайдар, салага?! Он же кончил! Ты что, не кончал никогда?!

Хайдар смущенно улыбается и что-то бормочет на татарском.

И все понимают – не кончал он еще в своей жизни. Да и большинство в нашей комнате еще не стискивали зубы и не рычали от самого желанного конца.

– Ладно, – рубит Харя. – Я вас научу! Малек, встань-ка там на стрем.

Малек – большеротый, вечно сопливый адъютант Хари, спрыгивает с кровати и, шлепая босыми ногами, бежит к двери. Харя извлекает из-под матраца глянцевый журнальный лист.

– Будем учиться дрочить. Вот эрот – для настроя.

(Ох, эрудит был наш Харя.)

Развернул и приколол лист к стене. Мы потянулись к вывешенному учебному пособию.

На белом фоне зыбкие струящиеся линии передавали контуры обнаженных фигур – коленопреклоненного мужчины с бычьей головой в руках и дородной женщины, в позе тореадора. Заветный треугольничек большегрудой матадорши был смело взлохмачен синим фломастером.

Под рисунком надпись:. Пикассо.

Стоп Актив - масло от грибка ногтей купить в Караидели

«Танец с бандерильями».

– Надо бы, конечно, цветную надыбать, – вздыхает учитель, взбивая подушку, – но здешняя библиотекарша зверь. Все журналы наизусть знает. Ничего не выдрать. Но ничего, я ей жабу в компот подкину на день Нептуна.

Харя откидывается на подушку и приспускает свои сатиновые трусы. Мы отрываемся от штрихпунктиров Пикассо и обращаемся непосредственно к натуре.

Харя был дважды второгодником, но природа не подчиняется решениям педсовета, и если человеку тринадцатый год, то это видно и без всякого табеля об успеваемости.

– Тут главное фантазировать, – наставлял Харя, – а остальное дело техники.

Действительно, внешне прием выглядел азбучно. Мы овладели им слету. Но наставник наш требовал напряженной внутренней деятельности.

– Представьте себе чувиху из первого отряда голяком – буфера… жопа… ляжки… и розовый секелечик выглядывает из махнушки.

Его вкрадчивый голос все настойчивее будоражил наше еще неокрепшее воображение.

Я силился воссоздать собирательный образ «чувихи из первого отряда». Пытался увязать воедино роскошную грудь черноволосой Гани с вертлявой попкой рыжей Женьки. Ноги мне пришлось позаимствовать у Раушан из второго отряда. А что было делать, если в первом отряде не нашлось таких великолепных линий?! Но центр композиции зиял устрашающей безнадежностью. Я лихорадочно перебирал скудные запасы зрительной памяти. Увы, только зародыш толстенькой Полины бледным пятнышком колыхался на самом ее дне. Но он не соответствовал общим масштабам моей модели, и как я не прикидывал – картина не оживала. В конце концов, я запутался, ослабил внимание, и неодухотворенный образ распался.

Я огляделся. Товарищи мои самоуглубленно работали, даже Малек оставил стрем и, привалившись к косяку, усердно воображал.

Я был на грани отчаяния – не способен! Невластен! Мне недоступна женщина! Никто и никогда не скажет мне: «О-о! Ты убьешь меня!» И вдруг, от этой цитаты, как от заклинания, на экране моего внутреннего зрения засветилась картина, которую нарисовал нам Харя. Она даже дополнилась кое-какими деталями из моих личных наблюдений. Например, трусы на Фирюзе Харисовне виделись мне черными и с кружевами. Такие трусы имелись в гардеробе нашей воспитательницы – Виолетты.

Я приметил их висящими на форточке окна ее комнаты. А вот пупырышки на вершинках ягодиц принадлежали Майе – медсестре. Вчера во время купания я наткнулся на ее огромный зад щекой и ощутил его холодным и шершавым. Все это так взволновало меня, какое-то новое чувство, похожее на панический страх и неожиданную радость, перехватило дыхание, и вдруг все мышцы моего тела стали наливаться горячей тяжестью. Я испугался и отдернул руки. Но лавина прорвалась и поглотила меня всего. Стиснув зубы, я… зарычал!

Да, это было открытие. Внутри меня таилось великое чувство! Вдохновителем его была Женщина!

А имя ему Совершенный Восторг! Что могло сравниться с ним? Футбол? Купание? Или запуск планера? Все обесценивалось рядом с этой игрой воображения и торжеством жгучего блаженства! Я полюбил эту игру. Все мое существо было охвачено нетерпением. Я жаждал продолжения.

Днем кропотливо и настойчиво собирал я материал для вечернего творчества:

– ветер всколыхнул подол платья девочки из старшего отряда, а мой глаз выхватил стремительную линию ее ноги;

– уборщица тетя Саша нагнулась к своему ведру, а в моей коллекции появились трепещущие, усыпанные капельками пота огромные груди со сморщившимися черешнями сосков.

Но, конечно, самым благодатным местом для обогащения моего запасника были пляж и душевые кабины.

Вот где моему взору открылась архитектоника голого женского тела. Я рассматривал его во всевозможных ракурсах. Статично и в движении, в ярких лучах полуденного солнца и в мягком пурпуре летних закатов. А однажды мне довелось наблюдать мечущееся женское тело под проливным дождем с градом, когда голубые вспышки молний озаряли его!

Но вот наступала ночь. Напившись киселя, советские пионеры засыпали в своих душных постелях. А я, закрыв глаза, выстаивал перед внутренним взором все свои находки и ласково наблюдал, сортировал, классифицировал. о том, как я создал целую энциклопедию женских прелестей! Вот, например, возьмем грудь. Она у меня значилась в группе «А» и подразделялась на четыре вида:

«АНЮТИНЫ ГЛАЗКИ» – груди, состоящие исключительно из сосков. Как правило, обладательницы таких грудей особы манерные и похотливые.

«Анютины глазки» способны вызвать чувства умиления и легкой грусти, как если бы вы вдруг вспомнили свои младенческие годы, когда вместо желанной материнской груди вам подсовывали обслюнявленную пустышку.

«ЧУК и ГЕК» – самый распространенный вид. Дает стабильное возбуждение и заражает искрометной игривостью – будто бы перед вами резвятся на полянке холеные поросята.

«ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ» – холодные и расчетливые хозяйки носят их гордо, как две заслуженные медали. «Туманность» пробуждают в человеке темные силы. Помыслы становятся коварными, а поступки неадекватными.

«БЫЛОЕ и ДУМЫ» – сложная грудь: когда вы видите ее, первое, что приходит на ум, это то, что перед вами не «Анютины глазки».

Потом вы теряетесь в догадках: может быть, это погибшая «Туманность Андромеды» или так и не развившиеся «Чук и Гек». И вдруг щемящее чувство несовершенства этого мира посещает вас, и вам уже хочется прильнуть к этим грудям и омыть их слезами сострадания и горькой нежности.

«СОПКИ МАНЧЖУРИИ» – огромные, ниспадающие. На сосках завитки волос. Такие груди провоцируют на эксперимент, вы чувствуете себя, этаким молодчагой, нахально подмигиваете и слегка гарцуете.

Итак, я листал свою энциклопедию и блаженствовал. Затем, налюбовавшись со стороны, я пробовал приблизиться к своим сокровищам, ощупать, почувствовать их ткань.

А когда они распаляли меня, набрасывался на них и испепелял неистовым желанием.

В то голубое лето я крепко уверовал, что жизнь создана для наслаждения женщиной. о том, как какое она способна дать наслаждение! Стоит только подумать о нем, как вам уже хорошо. И вот вы беретесь за дело, трудитесь, расширяя это чувство и, наконец, когда вы думаете: «Все, мне уже совсем хорошо!» случается непостижимое – вы вдруг чувствуете, что вам становится несоизмеримо лучше! Вы в Совершенном Восторге.

Вот с такими знаниями и оказался я на пороге моей юности, за которым поджидала меня первая любовь.

4

Первая любовь. Вот она – вся перед моим взором. Трепетная и неискусная.

Полная мимолетных прикосновений, тайных взглядов, томных пауз и безумной муки угнетенного желания обладать. Первая любовь неотвратима и непредсказуема. До нее вы ходите, глазеете на девушек, примечаете самое интересное, фантазируете. Вы хотите видеть все больше и больше. Но вот она вызрела. Один взгляд – и вы стоите ошарашенный и влюбленный.

Я увидел ее на мосту. Она стояла и смотрела вслед убегающей электричке. Созревшая «Туманность Андромеды» судорожно вздымалась. Она рыдала. Я подошел, хотел сказать какую-нибудь утешительную фразу, но неожиданный порыв ветра всколыхнул ее легкий сарафан, и я увидел бархатную черную родинку на правой ягодице.

«Любимая!» – внутренне воскликнул я и тихо заплакал.

Она была пианистка с абсолютным музыкальным слухом.

Донесет ветер с железной дороги гудок электровоза, она вскинет указательный пальчик:

– Ми-бемоль! – скажет.

Взвизгнут тормоза, пролетающего мимо автомобиля:

– Фу, какое грязное до! – испуганно встрепенется она.

С семи часов утра и до пяти вечера пропадала моя любовь в каменных стенах музыкального училища. В пять часов я встречал ее и провожал домой. Она рассказывала мне про фуги, которые невозможно исполнять, потому что они безумны и выкачивают из нее энергию. А я глиссировал взглядом по всему диапазону мелодии ее тела, и когда брал верхнюю ноту – карие глаза в пушистом обрамлении ресниц – у меня кружилась голова и воспламенялось дыхание.

– Оля, – шептал я, утыкаясь в ее черные волосы.

Но она отстранялась и уходила петь сольфеджио.

О, какая мука – ожидание!

Сколько раз я пытался выговорить ее, но тщетно. Слова срывались и, развалившись на гласные и согласные звуки, осыпались в стихию хаоса, превращаясь в безумный крик.

Чтобы быть к ней как можно ближе, я покинул родительский дом и поступил в музыкальное училище. Слуха у меня не было, но был опаленный страстью дискант. За месяц я выучил русскую народную песню «Во поле березка стояла» и на вступительных экзаменах спел ее так, что мне не осмелились отказать.

Теперь я мог часами наблюдать ее под нескончаемый шквал восходящих и нисходящих гамм. Она была прекрасна. Такая хрупкая и изящная рядом с черным концертным роялем «Красный Октябрь», под скорбный лад до-минорного арпеджио. Моя душа наполнялась ликованием и надеждой, что скоро, совсем скоро мы сольемся в музыке Любви.

Но она воспринимала мой пыл как нечто естественное.

Как кипящий чайник или ми-бемоль в гудке электровоза. Я желал ее душой и телом и мечтал пуститься с ней по тернистыми тропами страсти к вершине экстаза, на которой нас ждет только одно – Совершенный Восторг, а она со мной просто «ходила».

– Ты что, ходишь с этим тромбонистом с первого курса? – подслушал я как-то мимоходом её разговор с подружкой.

– Да, он ненавязчивый и смешить умеет, – отвечала она, поглощая плитку гематогена.

Пианистам требовалось много энергии.

Я злился и ревновал ее ко всем этим моцартам, бетховенам, шопенам, рахманиновым и даже к гематогену.

Пил по вечерам самогон и терзал свой тромбон громкими элегиями собственного вдохновения.

И вот однажды мы гуляли. Был апрель, и в воздухе пахло весенним призывом в армию. Перспектива долгой разлуки разжигала во мне фатальные желания. Мы зашли в небольшой сад при средней школе № 2. В самом центре садика цвела одна-единственная яблоня – Башкирская красавица. Мы подошли к ней и остановились. Белую крону «Башкирки» оплодотворял, наверное, целый улей. В воздухе висел сладострастный пчелиный гул.

– Чистое фа! – услышал я любимый голос.

Несколько мгновений я стоял в полном оцепенении, возможно, стоит цирковой лев перед неожиданно открывшейся дверцей его суровой клетки.

Затем я метнулся к ней и обнял сразу всю. Я сказал ей, что люблю её и буду любить всегда. Потом, уже ничего не говоря, я стал раздевать её, содрогаясь от радости. Но она сказала:

– Нет.

Простое «нет». о том, как если бы оно было продиктовано муками сомнения или приступом кокетства, пусть даже гневом оскорбления, я бы понял и, может быть, смирился на время. Но «нет» было абсолютным.

– Почему? – прошептал я, уронив руки.

– А зачем? – спросила она, такая спокойная и рассудительная.

Отстранилась и вытянула из кармана очередную плитку гематогена.

И тут мне стало стыдно.

Я покраснел так, что несколько пчел, приняв меня за распустившийся георгин, нырнули в мою шевелюру и надрывно зажужжали там.

«Зачем?! За-чем?!» – бился я над коварным вопросом и не находил ответа.

И неудивительно, ведь во мне уже давно бушевал океан влюбленности. Он разнес вдребезги все эти жалкие суденышки, идущие под флагом житейской мудрости. А над бурлящей стихией желаний гордо парили величественные альбатросы безумств.

– Ну, как зачем… – бормотал я.

Она снисходительно улыбнулась.

– Вот видишь, если подумать, то незачем.

Я вдруг поморщился, как от неожиданного приступа тошноты. Красноту стыда на моем лице сменила белизна гнева.

– Да вот зачем!

– услышал я свой недобрый выкрик.

Сердце злорадно затрепыхалось, впрыскивая в кровь огонь отчаяния. Руки лихорадочно (но не без артистизма) вскрыли молнию ширинки и выпустили на воздух, растревоженный переживаниями и все ещё на что-то надеющийся, бедный мой член.

– Ты, крышка от рояля! А это ты видела?!, спроси у него! Зачем да почему? Да спускал он на твои умозаключения!

Меня несло и заносило. Останавливаться было уже поздно и, предчувствуя катастрофу, я вдохновлялся все больше.

– О, да я вижу, ты удивлена, разглядев мое второе «Я»! В чем дело?!

– Дурак! – сказала она презрительно, развернулась и пошла, оставляя за собой пропасть.

– Куда?

Стоять! Какая нота?! – орал я с другого края и зажурчал на её след.

Моя первая любовь вышла из сада и исчезла. Лишь чистое фа пчелиной возни напоминало о ней. А я остался стоять. Один против троих.

Злоба, Отчаяние и Бессилие обступили меня. Силы были неравными, и я не сопротивлялся. Что творила со мной эта троица! Они рвали меня на куски, как подлые волки раздирают глупого дворового пса. Я слышал, как трещат в их смыкающихся челюстях мои еще не совсем сформировавшиеся кости. Как рвутся сухожилия под ударами мощных когтей. И кровь. Всюду я видел свою кровь, которую слизывали, чавкая и брызжа, истекающие слюной языки.

Ужас охватил меня, я даже не мог застегнуть молнию на брюках. Мой член сник и бессмысленно болтался на воздухе, такой убогий, никому не нужный.

И вдруг горячая волна сострадания хлынула горлом и затуманила мой взор. Сострадания к жалкому человеческому существу, такому же мягкому, легко рвущемуся и такому же быстро увядающему, как мой член.

– О, жизнь! о том, как жизнь! – твердил я. – Неужто и это твой лик?!

5

Нет, слишком я еще был молод, чтобы верить опыту. Бунта – вот чего жаждало мое сердце. Я продал свой тромбон за 25 рублей и купил десять бутылок «Портвейна розового» (цены 1983 года). Сложил их в чемодан, который мне приготовила мама для отъезда в армию, и пошел в училище на отделение духовых инструментов. Там я сообщил, что отбываю в Вооруженные силы СССР и приглашаю всех пьющих отпраздновать это событие в посадке, неподалеку от городского кладбища.

Откликнулись все:

– гобоистка Оля – худая блондинка, с армянским носом. Она немного картавила и после каждого предложения добавляла «мама не гохрьюй» (Чайковский был гомик, а музыку писал – мама не гохрьюй!);

– флейтистка Сашида – низенькая и толстая башкирка, с розовым круглым лицом и черными влажными глазами;

– кларнетистка Гуля – высокая и пышнотелая татарка, у неё был врожденный порок сердца, поэтому она часто и нервно смеялась.

Девушки жили в одной комнате в общежитии, много пили и водили к себе через окно парней с мукомольного завода. В училище их называли «Чио Чао Сан».

Итак, мы покинули училище, вышли за город и затерялись в подернутой молодой зеленью посадке.

Я быстро и жадно напился. И все сострадание к человеку, народившееся во мне, вся нерастраченная нежность хлынули прямо на моих подружек. Я говорил им что-то о ликовании Души, о триумфе всеобщей Любви и тыкался мокрым от слез лицом в их теплые животы. Растрепанность моих чувств воодушевила их. Они обнажились и стали танцевать на младенческой траве. Их бледные тела метались в ночи, как языки разбушевавшегося пламени. Я остолбенел! А они извивались и визжали, то леденяще-грозно, то вдруг так отчетливо похотливо, что я столбенел крепче.

Потом они хохотали и обливались розовым портвейном. Я рухнул и возликовал:

– О, Диво, я весь твой!

Конечно, будь на моем месте человек энциклопедический, он распознал бы в этой сцене что-нибудь метафизическое, проложил бы красивые аналогии с забытыми событиями древности, отметил бы схожесть в некоторых элементах с различными религиозными обрядами и, возможно, выдал бы мысль – новую и прогрессивную.

Но меня мысли покинули, и охватили чувства. Я сорвал с себя одежды и с криком:

– Мы останемся здесь навсегда! Мы положим начало новой поросли и умрем непревзойденными!

– швырнул наши жалкие туалеты в пламя костра.

И вдруг все метафизическое исчезло! Исчезло так же быстро, как вспыхнули наши тряпки. Вернее, оно распалось на две составляющие, и одна из них самоуничтожилась. А вот вторая, оставшаяся, стала разрастаться и явилась в ином качестве, прямо противоположном изначальному целому. Короче, «мета» испарилась, осталось только «физическое».

И вот эти три пьяные бляди бросились спасать свои истинные ценности. Но на их пути встал я – решительный и беспощадный – Пионер новой эры! Схватка была жестокой и кровавой. Я бил наотмашь, они хлестали меня чем попало.

Но я не сдался, я просто обессилил и упал. Бляди попинали меня своими холодными ногами, помочились жаркими струйками на рассеченную спину мою и оставили в печальном раздумье.

Краешком сознания я размышлял: «Они выбрали рабство, а ведь могли быть королевами Великой державы. Бедные, бедные, некрасивые, пьяные бабы…»

Дальше продолжать осмысление я был не в силах. Мощная волна, зародившаяся в моих пятках, хлынула вверх по ногам, обрушилась на меня всего и мигом смыла.

Куда она меня увлекла? Где я был до рассвета? Тут-то мы и упираемся в Основной вопрос, на который, как известно, существует два ответа. Или я валялся на остывающей земле, как зола в прогоревшей топке, по причине мощной резорбции алкоголя в организм с последующей за ней элиминацией оного в крови, которая, в свою очередь, и приводит к так называемому наркотическому эффекту при полном угнетении центральной нервной системы.

Или же моя Душа оставила свое оскверненное тело и отлетела в мир отвлеченных идей и отвлеклась там на песчаном бережку идеального озера и полеживала, и понеживалась в потоках Совершенного Восторга.

Совершенный Восторг! Знаете ли вы, что это такое – Совершенный Восторг? Только, ради нашего взаимного уважения, не говорите мне про эти охи, ахи и прочие сентиментальные трепыхания, пусть даже самого изощренного вкуса. Это все эстетика.

– Но позвольте! – уже возмущаетесь вы.

– Не позволю! – успокаиваю я вас и поясняю – его никто не знает из здравствующих на Земле. Нет, к нему, конечно, многие стремятся, может быть даже и все, но познать его и остаться в живых – невозможно.

И вы со мной не пререкайтесь, потому что я знаю, что говорю. Но об этом позже. Придет время, и я расскажу вам о своем опыте познания Совершенного Восторга.

А сейчас вернемся из лабиринтов абстракций на кладбищенскую гору, где осталось мое тело.

6

Очнулся я весь в росе, трясущийся от холода и неизвестности. Приподнял голову и вижу – у останков костра сидит Халил.

Халил – тубист из нашего училища. Человек взрослый, в манерах сдержан, в общении прост. В училище он славился двумя вещами. Во-первых, это был единственный тубист в стенах нашего учебного заведения, который от первой до последней ноты исполнял первый (и последний) концерт Иогана Себастьяна Баха для тубы с оркестром.

Поверьте мне – это архисложно! Я своими глазами видел, как другие тубисты просто падали в обморок, потеряв дыхание после трагического «Адажио». А Халил, смахнув слезу, набрасывался на безумное «Аллегро» и, ломая пальцы, рвался к величественной коде. А какую он делал коду! Несколько тактов его туба глухим баритоном ворочалась в среднем регистре, словно маясь в сомнениях. И вдруг тремя отчаянными секстолями ее голос взвивался над владениями басового ключа и превращалась в звенящую флейту.

Пусть на одно только мгновение. Пусть оставалось сил лишь на единственную, пронзительную триольку. А затем вниз, в мрачные казематы «Генерал-Баса». Но зато какой размах! Каков диапазон!

Халил все это чувствовал очень тонко и поэтому часто выпивал.

А чтобы выглядело все официально (помните, страна была на грани перелома и боролась с пьянством), он сколотил оркестрик, для обслуживания похоронных церемоний, и половину вознаграждения за исполненный ритуал брал спиртным. Этот оркестрик и был вторым пунктом местной славы Халила.

Вот такой человек оказался рядом со мной в то тяжелое для моей молодости утро.

– Как хорошо, что я тебя встретил, – сказал Халил своим мужественным голосом, попил из горлышка розового портвейна и протянул бутылку мне.

Я сделал четыре робких глотка. Присущего напитку букета не ощутил, но внутри сразу затеплилось, дрожь спала, и я вздохнул полной грудью.

– Вчера жмурик был цивильный, – продолжил Халил, – директор мелькомбината.

Повесился, не дожидаясь суда. Родственники пожелали Шопена без купюр, и чтобы на весь путь. В дорогу дали «Пшеничной».

Тут Халил помрачнел и снова хлебнул из бутылки.

– По всему городу гроб пронесли на руках. Народу собралось – туча. Прощались больше часа. Горе. А человек, в сущности-то, был дрянь.

Я потянулся к бутылке. Действительно, хорошо, что мы встретились. А то как же я тут один на один с самим собой. Глотнул портвейна и спросил:

– Халил, скажи, как быть с женщиной?

Халил задумался.

Он никогда не болтал попусту.

– Тут надо понять принцип, – вымолвил наконец.

– Да какой у них принцип?! Бред сплошной! – загорячился я. – Ведь они только и делают все для того, чтобы на них смотрели и желали. Моются по несколько раз на дню. Одно снимают, другим едва прикрывают. Все у них вьется и ниспадает. Везде трепещет и покачивается. Ну а местами просто – голо! И вот когда цель достигнута, когда ты уже не можешь просто на все это смотреть, когда тебе надо хоть что-нибудь потрогать, они ведут себя паскудно! Где же тут принцип?! Нонсенс!

– Стоп! – поднял руку Халил. – Мы отклоняемся от точки зрения.

– Как это? Почему? От чьей точки!? – возмутился я.

– Существуют две точки зрения – объективная и субъективная. Ты безнадежно субъективен.

– Хорошо!

– обиделся я. – Какова же объективность?

– А объективность такова. Ты живешь в цивилизованном мире. Смотреть по сторонам – это твое право. Но если ты хочешь поиметь, или хотя бы потрогать – плати.

– И это твой принцип? – пренебрежительным тоном спросил я.

– Почему мой? Он всеобщий и всепроникающий.

– А я плюю! – кричу с отчаяния.

– Твое право. Только принципу это не помеха, – грустно ответил Халил и залпом допил портвейн.

7

Падать легче, чем подниматься. Поэтому-то я и выбрал первое.

Как я это делал! Нет, я не катился по наклонной и не опускался все ниже и ниже. Я пикировал совершенно отвесно! Окружающие с шумным негодованием указывали на меня и тихо благодарили Бога за то, что их миновала такая участь.

Вскоре забеспокоилась даже милиция. Отдел по делам несовершеннолетних откомандировал для выяснения обстоятельств младшего лейтенанта Панкову Е. М. Эта крашеная старая дева без стука вошла в баню моего деда, когда я разливал трехнедельной выдержки кислушку, настоянную на кормовом горохе, и слушал нашего экстремиста Пудю.

Пудя был безотцовщина, но вырос в достатке. На содержании мамы и двух теток. Имел отменное здоровье и, несмотря на неполные семнадцать лет, выглядел мужественно – мохнатая грудь, круглый живот и 46-й размер ноги.

А вот душой он вышел слаб.

И недавно тоже пострадал от женщины. Его совратила вдова – кастелянша гостиницы «Колос». о том, как я видел эту женщину! В облаках пара, с утюгами в руках и в красном шелковом халате на огромное голое тело она была похожа на набирающий ход паровоз ФД! Эта махина заманила Пудю в свою бельевую, и после того как он починил ей утюг, она угостила его самогоном на дубовой коре, сделала минет, а потом и вовсе лишила невинности. Я помню, какой он пришел ко мне ошеломленный. Все опрокидывал на своем пути и даже хлебнул из канистры бензина, как бы ставя точку на прежней – обыкновенной – жизни. Мягко улыбаясь, новорожденный мужчина все мне рассказал и сообщил, что уезжает с вдовой на Север, зарабатывать деньги на кирпичный дом.

Вот только надо выучится на водителя.

Но пока наш Пудя изучал основные узлы и механизмы современного грузового автомобиля, у вдовы появился небольшого роста мужичек с покатыми плечами и, к тому же, водитель «Татры» с местного кирпичного завода! Вдова, естественно, забыла про Север, а Пудя остался без миньета.

Горько потеряться, не найдя желаемого. Но еще горше терять найденное!

Пудя пытался бороться за свое благо. Но водила отбил ему почки и чуть не раздавил своим самосвалом. Тогда разъяренный Пудя пошел в городскую столовую, выпил там литр водки и так повторял последующие два дня. На третий день он двинулся к дому вдовы. Вид его был бесстрашен: под распахнутым тулупом не было даже майки, вместо привычных трико на пухлых бедрах болталась изодранная желтая юбка, а к босым, грязным ногам присохли войлочные тапочки.

Шел он медленно, прямо посередине дороги, слегка покачиваясь.

Машина милиции настигла его почти у цели, когда он пытался вырвать дорожный знак «Въезд запрещен». Наверное, этим знаком надеялся Пудя уничтожить своего обидчика.

Из медвытрезвителя Пудя вышел повзрослевшим и вооруженный экстремистской идеей: «Весь мир – бардак! Все бабы – бляди!» И теперь мы вместе обсуждали ее универсальность.

– А возьмем, к примеру, Восток! Так им там вообще ебло занавешивали! – выкрикивал факты истории Пудя, когда дверь распахнулась и в баню вошла Панкова Е.

М.

Появись она минутой раньше, может быть, и не случилось бы этой беды, но жизнь такова – всему свой срок. И значит, грянул наш час!

Не успела Панкова Е. М. даже сморщить свой конопатый нос, как Пудя, опьяненный законами Шариата, обхватил ее заплывшую талию и с криком: «Асса!» швырнул младшего лейтенанта милиции в колоду с дождевой водой. Панкова Е. М. затонула по самые погоны, только волосатые икры и орущая голова барахтались на поверхности. Пудя взял ковшик, зачерпнул кислушки из фляги и стал заливать ее в Панкову Е. М. На третьем ковше она смирилась, а после четвертого задремала. Мы вытянули ее обмякшее тело из колоды, раздели и положили на полок. Пудя осушил ковш и спросил:

– Итак, что мы имеем?

– Мокрое женское тело, – ответил я.

– И из-за него мы так страдаем?

– изумился Пудя.

– Нет, мы страдаем из-за его отсутствия, – сказал я.

Мы долго и пристально всматривались в бледную массу, покоящуюся на полке, и вдруг Пудя сказал:

– А у моей живот круглый-круглый и чесноком пахнет. А у твоей?

– Живот не знаю, а вот пальцы – гематогеном.

И мы замолчали, увлекаемые каждый своей мечтой.

Мечты, мечты! Лишь в них мы полноправные хозяева жизни, лишь в них мы всегда можем гордиться собой. Оттого-то так приятно окунуться в бодрящий поток грез и забыться в его нескончаемом беге.

8

– Хазбулат молодой, бедна сакля твоя… – услышал я рядом сухой голос и открыл глаза.

Высокий белый потолок.

Приподнялся.

Квадратная комната без окон.

Три ряда топчанов и железная дверь. Над дверью тусклый фонарь.

Повернулся.

На крайнем топчане в майке и трусах сидит дядя Софрон.

– Проснулся, шелкопер? А дружку твоему красноперы «ласточку» делают. Но это он сам напросился. Я ему говорил, отдыхай, навоюешься еще. Нет, не послушался…

– А мы где? – спросил я.

– На стационаре. Где ж еще, – дядя Софрон поскреб своими черными ногтями украшенную татуировкой грудь.

Он работал кочегаром в котельной при онкологическом диспансере.

Жил там же – в кочегарке. Всю зарплату дядя Софрон тратил на крепленое вино. Получит свои девяносто рублей и купит 42 бутылки «Лучистого» по 2 рубля 10 копеек (цены 1983 г.). А на оставшиеся 1 рубль 40 копеек – 36 пачек махорки. Когда его спрашивали, почему он так поступает, дядя Софрон отвечал:

– На бога надейся, а сам не плошай.

На пропитание и одежду дядя Софрон зарабатывал добрым словом.

Вот сидит он на скамеечке у своей кочегарки, посасывает «козью ножку». Лето. По периметру усадьба диспансера засажена акацией. В центре небольшой яблоневый сад: карлица «Титовка» с крепкими яблоками покрытыми фиолетовой пылью; мощный, ветвистый «Шарапай» и стройная, как кипарис, «Уральская наливная».

Жарко, свиристят кузнечики. К дяде Софрону подсаживается недавно поступивший больной. Он подавлен диагнозом и удручен тоскливым больничным распорядком. Дядя Софрон внимательно выслушает его историю болезни, обстоятельно расспросит, какие были сделаны анализы, их результаты, наконец, высказывается:

– Ну, парень, твой случай нам известен. Это даже не случай, а так – статистика. Вот в прошлом годе был аналогичный, только хуже. Привезли к нам мужика из Поликовки. Пластом лежит мужик. Ни есть, ни пить уже не просит. Наш Главный подошел, очки надел – пульс слушает. А мужик шепчет: «Помираю, мать вашу ети, прощайте». Главный пульс дослушал, руки сполоснул и отвечает: «Придет срок, помрешь, а сейчас готовься к операции. Будем кромсать тебя по всем правилам науки и техники».

Через месяц мужик домой на мотоцикле укатил. А ты как думал? Наш Главный – светило! Недавно этот мужик заезжал ко мне, сальца свежего привез. Рожа спелая, в люльке здоровенная баба сиди, арбуз кушает. Вот так-то, парень!

И ободренный больной становится другом дяди Софрона на всю оставшуюся жизнь.

– Ты давай посикай да ложись, рано еще, – сказал дядя Софрон и вынул из носка окурок.

За железной дверью послышались топот и крики:

– Стоять!..

– Да пусть побегает! Далеко не убежит!

Затем возня… И вдруг голос Пуди запел: «Протопи ты мне баньку по-белому…»

Я вскочил, подбежал к железной двери и завопил:

– Пудя, я здесь!

Лязгнули запоры, дверь распахнулась, и чья-то рука выдернула меня из камеры в яркий свет.

Я зажмурился.

– Ты чего шумишь? – услышал я насмешливый голос и приоткрыл глаза.

Рядом стоял сержант милиции. Ворот его синей рубашки был расстегнут, рукава засучены, во рту поблескивал золотой зуб.

– Тоже хочешь отведать? – вновь обратился ко мне сержант и резко развернул.

На железной двери висел голый Пудя. Его руки и ноги были связаны за спиной в единый пучок и подвешены на ручку двери. Белый и круглый живот моего друга касался бетонного пола и мелко дрожал.

– Хочешь? – переспросил сержант.

– Нет, не хочу, – честно ответил я.

Сержант втолкнул меня назад в камеру, и дверь захлопнулась.

«Может быть, это смерть приближается, – мелькнуло у меня в голове. – Ведь жизнь не может быть такой!..

Ведь жизнь… Она другая! Она же, как…»

– Как семечки – уж и блевать хочется, а бросить жалко! – закончил дядя Софрон. – Чего ты орешь-то?

– Но почему?! – воскликнул я. – Ведь счастье так возможно! Ведь оно так очевидно! Мы же всего лишь хотели любить женщину!

– Не дури, – сурово сказал дядя Софрон. – Такими вещами не шутят. Ты лучше сядь и послушай-ка мою повесть. Я, конечно, не Гоголь, но очевидное от невероятного отличать научился.

9

ПОВЕСТЬ ДЯДИ СОФРОНА


По происхождению я подкидыш.

Сорок восемь лет тому назад, рано по утру, сторож Анапского детдома имени Валерия Чкалова обнаружил на крышке почтового ящика мальчонку с не подсохшей еще пуповиной., завернул старик приплод в свежий номер газеты «Прибой» и прямо на стол директора детдома.

Вот мол, распишитесь в получении.

– Как?! Что?! Откуда?!

Полный мрак.

Помарковали, помарковали, ну а что тут поделаешь-то? Надо ставить на довольствие. А так как никакой инструкции к предмету не прилагалось, директор детдома проявил инициативу и записал в ведомости – Софрон Бандероль. Слава Богу, жена его, женщина, живущая в трезвости, поразмыслила здраво и подписала к фамилии окончание «кин». Вот так и объявился на земле, закрепился и жив доселе Софрон Бандеролькин.

Далее, жил я до шестнадцати лет, как кутенок, в картонной коробке – чего бросят, тому и рад. А бывало, и вовсе ничего не бросали. Война лютовала. Известное дело, счет на миллионы человеческих жизней шел.

Не до каких-то там подкидышей.

В общем, выжил я и сформировался не хуже других. А как ялда оперилась, и запищали живчики в яйцах, тут и я запел. Голосяра у меня прорезался редкостный, и песню я хорошо чувствовал. Бывало, запою и – такой на меня кураж накатит, что самому жутко становилось. Со всей округи шпана слушать стекалась.

Вскоре директор гостиницы «Черноморец» прослышал про такой мой феномен и взял к себе в ресторан филармонить. Стала у меня на кармане капуста похрустывать. Я подъелся, прифрантился, начал характер разворачивать. А тут еще один знаменитый артист из Москвы, не буду сейчас называть его фамилию, прослушал мое исполнение, обнял, скрывая слезы, и сказал:

– У вас, Софрон, трагическое бельканто!

Вот вам мой адрес, приезжайте в Москву учиться!

В общем, жизнь маячила фартовая., но как в песне поется: «Не долго музыка играла, не долго фраер танцевал». И жизненная моя колея заложила такой вираж, что слетел я с нее враз и навсегда. А случилось следующее.

Назначили в анапский райком нового первого секретаря райкома. Мужика немолодого, с партийным стажем, при орденах и молодой жене. Тут, конечно, местная масть засуетилась и в рамках дружеской встречи организовала в «Черноморце» банкет в честь старшего товарища. Директор ресторана вызвал меня к себе в кабинет, обнародовал репертуарную политику и от себя лично добавил, что «первый» – бывший военный и любит сентимент сурового характера.

Я выразил понимание и пошел готовиться.

В тот день ресторан был закрыт для посетителей. Ровно в шесть по полудню мы стояли на эстраде, как на витрине – в новеньких черных костюмах из шерстяного крепа, при бабочках и в белых перчатках.

Посередине зала – стол на сто персон! Глаза слепило хрусталем, и кишки трещали от ароматов.

Наконец дверь распахнулась, и в зал вбежал директор ресторана, а за ним, как говорится, ум, честь и совесть нашего района в полном объеме, то есть с женами и их родственниками. Впереди всех вышагивал мордастый боров в расшитой косоворотке, белых шароварах и бежевых лакированных штиблетах – «первый».

Рядом – женщина. Вот тут я должен выдержать паузу и сказать только одно: это была не просто женщина, это была «Аппассионата»!

Вмиг я вспотел до ногтей и сделался лощеный, как дельфин. Смотрю на нее и чувствую, что в груди у меня что-то тоненько-тоненько задребезжало и стало расползаться по всему телу. И так от этого тремоло мне сделалось сладко, что обмяк я весь и разомлел. Плыву куда-то, ничего не соображаю.

А гости уж расселись, речами обменялись, в ладоши похлопали, стали разливать. Стало быть, официальная часть закончилась, и директор дал отмашку. Оркестр затянул «Враги сожгли родную хату».

Подходит моя сильная доля, а я отсутствую – любуюсь, как Царица мелкими глотками потребляет ситро, и шелковистый ее кадык слегка вздрагивает. Оркестр проиграл вступление второй раз, и саксофонист Аркаша наступил мне на ногу. От боли я очнулся и запел. Да так натурально, будто, действительно, только что вернулся с фронта, наполовину израненный, наполовину контуженный.

Почти полушепотом провел я всю песню и только после строки «Хмелел солдат, слеза катилась…» – глаза мои сурово заблестели, и я дал полный голос.

Когда оркестр умолк, в зале воцарилась гробовая тишина. Первый обеими руками обхватил свою седую голову и поник, видно было только, как вздрагивали его могучие плечи.

Бабье вовсе сопли по подолам размазали. А она, ноченька моя непроглядная, вытянулась вся, глазки прищурила и вглядывается в меня, будто это и не я стою на эстраде, а блоха какая на ногте вертухается. И так это меня зацепило! Рванул я пиджак с плеч, да как свистну «двойным дуплетом», развернулся и вдарил «Яблочко».

Эх, да что тут еще говорить – саму душу свою я вынул и швырнул к ее ногам –, топчи, а мне лишь в радость!

Конечно, приметила она меня, не могла не приметить, потому что страсть в ней была природная, жгучая страсть.

А уж коли две страсти сойдутся, тут добра не жди.

Вскоре Первый отправился с товарищами район принимать, и осталась моя Дама Пик одна в персональном доме. Но я креплюсь, держу дистанцию, хоть сам уж треть веса потерял.

И вот наконец получил я от нее знак: мол, сегодня вечером будут у меня гости из столицы, приходите петь. В назначенное время я был на месте – в доме тишина. Вдруг входит она, я только в глаза ее глянул, сразу все понял.

Стою, озноб меня бьет такой, что зубы клацают.

– Что, – спрашивает, – испугался?

– Нечего мне пугаться, – говорю. – А вот насколько ты смелая, это мы сейчас опробуем!

И пошел на таран.

Ровно неделю продолжалась наша любовь. Потеряли мы и стыд, и совесть, и все прочие нормативы общественной жизни. Но признаюсь честно – не жалею! И Господь Бог меня простит, потому как сам к этому руку приложил. А на остальное мне плевать.

Плевать, что когда застукал нас ее муженек, она, подельница моя, греховодница, вдруг побледнела вся, приосанилась и, гордо глядя перед собой, выговорила:

– Товарищи, этот человек, под угрозой физической расправы, изнасиловал меня!

Плевать, что засудили меня и намотали срок на полную катушку – восемь лет строгача, за то, что полюбил сгоряча!

Эх…

Урки на зоне встретили меня с энтузиазмом:

– А-а… спец по лохматым сейфам пожаловал!, расскажи, «петя», как оно, на халявку-то задорней хариться?

Еще на этапе бывалые люди меня предупреждали, что статья моя гнилая, блатняк ее не любит, поэтому мигом опустить могут, если только слабину дать., я очко к стене прижал, кулаки вперед выставил и вежливо отвечаю:

– Вы меня с кем-то спутали, уважаемые! Отроду я так не назывался!

А сам думаю: надо бы успеть первому, кто сунется, зубами в глотку впиться, а то потом нечем будет!

Тут выдвинулся из их рядов самый страшный мордоворот.

– Этот бублик мой! – рычит и прет прямо на меня.

Остальные на нары попрыгали.

– Давай, Факел, насади его на каркалэс! Прочисть ему отдушину!

– орут, натурально, как болельщики.

Ну, и устроил я им цирковое представление. Не успел этот ящер печной ко мне подползти, как я прыгнул на него и с лета клюнул прямо в шнобель.

Кровища фонтаном!

Эх, что тут началось. Мировая революция! Не подоспей красноперы, упразднили бы меня без суда и следствия. Но как затворы АКМов защелкали, урки все на пол попадали, а конвой меня под мышки и на конвейер.

Сутки без продыху душу мытарили – кто бил, чем били, и кто способствовал.

– Колись! – кричат, – а не то обратно в зону кинем.

Я чую – вилы! Нет, думаю, надо передышку взять – и брык с копыт. Кошу полный коматоз.

Опер пену попускал, попускал и велит меня в кандей на десять суток определить.

– Пусть подлечится, может, вспомнит чего!

– слышу я его падлючий голос, и сам думаю: «Да уж лучше я с крысами буру из одной шленки хлебать буду, чем с вами полонезы танцевать!»

Летом в кандее климат мягкий – прямо инкубатор. Правда, раны у меня загнили, и крыса пол-уха отъела, но это пока я недвижим был. Двое суток спал, как под наркозом. Но как очнулся, сразу привел себя в порядок, гниль мочой обработал и стал мозгами ворочать. Вижу, надо готовиться к худшему. А может быть даже и вовсе к смерти. Как в песне поется: «Попался ты, парень! Попался!»

И припомнил я тогда в тишине своей душегубки ту недельку жаркую, когда не существовало для меня ни неба, ни земли, а только Она – любовь моя коварная. И так захотелось на волю, что голова закружилась., думаю, это мы еще посмотрим, чья возьмет!

В общем, стал я о стену набиваться – по паре ударов кулаками, один головой.

И так полчаса, час, два. Первое время звон в ушах стоял – чисто Кремлевские куранты! Но я от стены не отходил пока дневную норму не отбарабаню.

Через неделю опер пожаловал и давай мне свои тезисы вкручивать:

– Поможешь органам, назначу тебя бугром по культмассовой работе. В клубе будешь срок чалить. Откажешься – в зоне зеки тебя на собственных кишках подвесят. Третьего не дано!

Я в ответ перевернул вверх дном свою алюминиевую миску, да и вдарил по ней лобешником, в качестве резолюции., грызи блин от Софрона Бандеролькина! Опер осмотрел мой аргумент и говорит:

– Ну что ж, подуркуй еще пару недель. Только учти, зеки народ ушлый, их таким фокусом не убедишь.

Подсыпят какой-нибудь приправки и – здравствуй, гомон!

Потом уже я узнал, что страсть как этому оперу хотелось от одного местного академика избавиться, вот и насел он на меня, чтобы я, значит, на этого итета фуганул. Но у нас в детдоме стукачей за людей не считали. А Софрон Бандеролькин традиции уважает.

О какие, брат, тиски! С одной стороны совесть напирает, с другой страх жмет – жить хочется. Думал я, думал и сделал «ход конем» – сам себя на дозу поставил.

У меня в кандее по углам мышьяк был рассыпан – подарок для крыс от Советской власти.

Я урезал их пайку в свою пользу и стал во внутрь употреблять. Для начала одну кроху в хлебный мякиш закатаю и проглочу. Мутит, в пот шибает. Даже ноги пару раз отнимались. Но я сосредоточусь весь на какой-нибудь точке на стене и держу ее, держу. Ни разу сознания не лишился. Постепенно стал дозу увеличивать. Через две недели привык. За обедом столовую ложку заглатывал и хоть бы хны. Живот только пучило, и голос окончательно сел. Скажу что-нибудь, и сам не разберу – лязг, скрежет! Опер со мной и разговаривать не смог, только глянул, побледнел весь и шепчет:

– В зону его.

Ну, и предстал я перед блатной братией во всей красе – челюсти гопака выдают, зубы чечетку бацают; щетина хоть сковороды скобли; лобешник распух и выпирает, как козырек у пидорки, из-под него шары палят, словно прожектора на вышках; кулаки разнесло точно пудовые гири, а в брюхе рокот, аж на душе жутко.

В общем, стою как легендарный танк «Клим Ворошилов»!

Весь барак немота прошибла, сидят, бебиками лупают. Вдруг поднимается тот самый законник, на которого опер зуб точил и мытарил меня поганку накатить, подходит ко мне и… толкает такую речь:

– Братва! Я видел, как абвер мудохал Сизого на этапке за то, что тот одного фуганка жмуром заделал. Я видел вывеску Багратиона после разборок с активом в Златоустовских юрсах. Я много видел по нашей урочей жизни. Но то все были цветики-фиалки по сравнению вот с этим фикусом. Ебать мой лысый череп! Да любой фраер после такой ломки отсасывал бы у опера за обе щеки и пел ему свои сучьи песни! А ваш пахан чалился бы сейчас на штрафняке среди сук и быков без гужона и кайфа.

Но я при полном цимусе, а менты с голямым вассером харятся! Значит он мужик правильный, не дал себя уфаловать. И поэтому, выходит ему амнистия. А если кто вздрочится на него баллон накатить, того самолично на четыре точки поставлю, а пятую законопачу по самые гланды. Это говорю вам я – марвихер Клещ, коронованный самим Бриллиантом!

Вот так и прописался я на своем новом месте жительства.

Ну и потянулись мои бушлатные денечки один за другим угрюмым строем. Первый год я все весточки ждал от моей «марухи», от «занозы» моей сердечной, так на зоне любовниц называют. Напрасно.

Ни одного словечка до конца срока., и озлобился я, решил – все: из сердца вон! Чифирил до одури, до полного столбняка, только бы не думалось о ней, не вспоминалось.

Но куда там. Как только оказался за воротами, глянул на солнышко, глотнул вольного ветерка и тут же ошалел. Забродила во мне юношеская страсть, поднялась и брызнула, как пена из откупоренной бутылки «Игристого». Помчался я к своей губительнице, забыв про все обиды. Да и куда мне оставалось подаваться-то? Одна она у меня была в этой жизни, одна, как смерть – куда ни иди, все одно к ней вырулишь.

Прибыл. А там ждет меня известие, что, мол, скурвилась некогда первая красавица.

Когда меня засадили, мужа ее по-тихому сместили. Тот в запой и с треском выпер свое злосчастие.

Родственников у нее не оказалось, профессией никакой не владела. Да и на что она годна-то?! Да к тому же с такой характеристикой. В общем, пошла моя голуба по рукам.

Сначала, директор ресторана шефство взял. Попользовался, передал завмагу. Того под суд потянули, он начальнику автобазы посоветовал. Загудела бедняжка от такой перекатной жизни без оглядки на стыд и совесть. И ныне, говорят, катается с шоферней – с утра уже вдрабадан и в любой момент для всех доступная.

Нашел я ее в придорожной чайной. Как увидел, так зажмурился. Что сталось с ней, с ланью моей гладкотелой! Пожухла вся от и, как овчинка, брошенная на солнцепеке. Стою, ком в горле разбухает, вот-вот слезы брызнут.

Тут она меня и приметила. Прищурила свои мутные глаза и вдруг как захохочет прямо мне в лицо.

– Что, красавчик, не узнаешь свою милашку?! Вот она я! Вся как есть твоя! Наливай!

Сгреб я ее, уткнулся куда-то в шею и заплакал. Слышу, шепчет:

– Прости ты меня… Прости, если можешь… Сука я поганая… Любила тебя, жаворонка звонкоголосого, и сама же погубила!

Поднял я ее тогда на руки и унес в свою хибару. Искупал, как младенца, и спать уложил. «Что ж, – думаю, – надо жить дальше. Что было, то прошло, а что будет – кто ж про то знает?»

Стали мы с ней к простой жизни приучаться.

Хозяйство завели: кружки-ложки, занавески. Я вкалывать пошел. Петь-то мне уж заказано было. Голос тем крысьим мышьяком как ржой разъело, только ворон стращать. Зато приучила меня тюрьма мантулить без всякой брезгливости. А мне даже нравилось. Задача одна – бери больше, кидай дальше. Ну и сошелся я с бригадой шабашников. Кому печь сложить, кому крышу перекрыть, а кому баньку срубить. Взяли меня подручным. Работы – делай не переделаешь. И при деньгах всегда.

В общем, положили мы курс на достойное благосостояние. Нацелились даже к Новому году телевизор приобрести. Да уж видно не судьба. И вместо «Голубого огонька» выпал мне настоящий «КВН».

Опять запечалилась моя суженая. Молчит и целыми днями в окно смотрит. Кружки-ложки немытые лежат, на занавесках паутина развевается. Я к ней и с разговором, и по-простому. Куда! Морщится и отворачивается, как от нашатыря. В конце концов, прихожу как-то вечером с пахоты домой – пусто. Не выдержала, значит, сорвалась. Я на поиски. Безрезультатно.

Является через неделю. Истасканная вся и обессилевшая.

Выпил я тогда водки, чтобы не так на мозги давило, и задаю вопрос:

– Как понимать?

Ноль внимания, будто и нет меня. Не удержался я, схватил ее за космы и с размаху о стол.

Тут-то ее и прорвало.

– Ненавижу тебя! – вопит. – Через тебя вся моя жизнь исковеркана! Видеть тебя не могу! Уголовник! Голь безродная! Ты…

Дальше слушать я не стал, швырнул ее на пол и придушил. Не насмерть, конечно, нет, так – профилактически. А когда очнулась, высказал:

– Жизнь наша не ягода-малина. Этот факт признаю. Но если ты еще раз коснешься моей родословной – убью.

Смирилась, но злобу затаила, страшную злобу. Да и у меня осадок на сердце образовался, давит и давит. Выпью винишка, покалякаю с дружками, вроде отступит. Но как домой приду, в глаза ее гляну, ну и… придушу. Не от злости, нет – от бессилия. Немощен я был против такой ее ненависти. А бросить, уйти – духу не хватало. Да и пропала бы она без меня. Так и жили вечным пьяным боем. Но чуял я, что не может такая жизнь долго тянуться, близилась развязка, и ждал ее – быстрей бы уж.

И вот как-то в пятницу, заявился я домой не по обыкновению рано.

Прохожу мимо кухонного окна и вижу: моя чародейка над бутылкой водки колдует. Я схоронился и наблюдаю. А она бутылку уж откупорила и достает из фартучка градусник, заворачивает его в газетку: «Хрум!» – раздавила. Затем разворачивает, ртуть в бутылку, а осколки в печь.

«Коктейль готовит, – думаю. – Уж не к моему ли приходу? А то как же – к моему! Вон как старательно взбалтывает., вот и дождался!»

Не стал я открываться. Ушел. Пусть, думаю, вершит свой замысел. Видно уж не разойтись нам иначе. Что ж, знать тому и быть! Выпил для храбрости бутылочку красного портвейна и отправился наперерез своей участи.

Захожу в дом.

Честь по чести, разуваюсь. Интриганка моя меня встречает:

– Устал, небось?

– Не без этого, – отвечаю. – На то он и труд.

– Садись ужинать.

– Спасибо, очень кстати.

Прохожу, вижу, стол накрыт не на кухне, как обычно, а в комнате. Скатерть белая – глаза режет. По центру графин. У стола два стула. Один насупротив другого.

– Приятно глазу и душе тепло! – балагурю я, как ни в чем не бывало.

Злоумышленница моя не откликается, вроде как над сервировкой хлопочет.

Усаживаюсь. Она мне полстакана наливает из графина, себе ни-ни.

– Что ж не выпьешь со мной? – спрашиваю.

Головой мотает:

– Не хочу.

– И я не хочу…

Всполошилась вся, глаза засуетились, бормочет:

– Как же?

Я готовила… старалась…

– Не хочу обижать тебя, – перебил ее я и поднял стакан, а у самого затылок заломило от мысли: «Что же ты делаешь, самоубийца?!»

Но вслух продолжил:

– Поэтому пью этот стакан за тебя лично и за то счастье, которым ты меня одарила…

У нее нижняя губа побелела, нос покраснел и дыхание сбилось.

– Оно, счастье это, – развиваю я дальше, – слихвой перевешивает все то дерьмо, что выпало на мою долю. Спасибо тебе за все и прости, если что не так.

До последнего надеялся я, что остановит она меня.

Нет. Слезами обливалась, но молчала. Вот до чего дошла душа ее истерзанная!

Что мне оставалось делать? Наполнилась до краев наша бадейка – хошь не хошь, а глотай. Выдохнул я из себя весь воздух, а с ним и всякие надежды. Одним глотком отправил яд во внутрь. И тут-же весь страх как волной смыло. Кураж попер. Наливаю по-новой. Но уже под самые борта. Помирить так красиво! Чего миньжеваться-то?! А уж если повезет и вынесет лихая, то не стыдно будет вспоминать.

– Утри слезы, карта ты моя козырная! Давай-ка лучше выпьем за ту жаркую недельку, что связала нас навечно. Ох, как крепко связала!

Ведь даже сама смерть не в силах теперь развязать этот бантик!

Тут моя возлюбленная закачалась на своем стуле, как ворона на проводах. Сейчас сама окочурится, но линию свою гнет – молчит, вылитая Зоя Космодемьянская!

Сплюнул я и осушил вторую единым взмахом, как выплеснул. Меня такому фокусу один цыган научил. Мимо глотки, непосредственно в пищевод. Говорил, что таким манером можно употребить любую химию, даже мочу кошачью – ни вкуса, ни запаха, только результат!

И точно, не успел я еще стакан опустить, чувствую – тяжелею.

– Пойду прилягу, что-то притомился, – говорю.

Не хотелось мне при ней со смертью тягаться.

Добрел я до кровати, рухнул как был, не раздеваясь, глаза закрыл, лежу, сам к себе прислушиваюсь.

«Главное, – думаю, – контроль не потерять». Но как не напрягался я, все ж перехитрила меня падла Косая. Подкралась в полной тишине и накрыла своим удушливым подолом.

Эх, что тут началось! В ушах вой поднялся такой, что я вмиг оглох. Стены моей хибары задрожали, пол раскололся, и я вместе с кроватью провалился, не иначе, как в сам ад.

Воздуха нет, сплошь пожарище полыхает, в дыму твари какие-то с несусветными физиономиями шныряют, а прямо надо мной огромный рот моей отравительницы висит. Ехидно скалится и змеиным языком лизнуть меня норовит. Я было руку поднял, защититься чтоб, а она у меня хрустнула и отвалилась.

Другой шевельнул – и ее потерял. Мать вашу едри! Да я уж разложился весь! Ах, думаю, курва! Ухайдакала все ж она меня. А пасть-то эта как будто поняла мое отчаяние, да как захохочет и ну вширь раздаваться. Все, сейчас проглотит меня со всей требухой., уж нет, думаю, последнее слово за мной будет. Собрался с духом, да как харкну прямо в это гигантское хайло., подавись! Хайло поперхнулось, закашлялось… И… сгинуло. А с ним вся хиромантия.

Открыл я глаза – темень. Пальцами шевельнул – слушаются. Ощупал себя – целый. Только холодный и мокрый весь, как пиявка., думаю, пронесло.

Не утратил, значит, организм-то старой закалки.

Вдруг слышу, дверь скрипнула. Замер. Чую, крадется партизанка моя. Лихорадит ее, бедняжку, что аж пол ходуном ходит. Но ползет, паскуда, ползет! Ну что ж, решил я, ты свой куплет исполнила, пришла пора мне припев затягивать.

Приблизилась, рукой потянулась. Я дыхание задержал. Кончиками пальцев до моей руки дотронулась – пульс нащупывает. А у меня от слабости, а может от желания жуткого, сердце через раз биться стало, да даже и не биться, так – трепыхаться., и решила моя ненавистница, что все – гутен морген! Сгинул Софрон Бандеролькин в дебрях ада.

Эх, как бросилась она из комнаты вон. Чуть косяк не вынесла. Обрадовалась – отмучилась мол., я по-тихому на пол сполз, кое-как на ноги поднялся и за ней.

А она уж одетая в дверях стоит.

Как глаза-то на меня подняла, так и просела вся.

– Вот, – говорю я ей ласково, – за тобой пришел. Отпустили меня ироды небесные буквально на пять минут. Так что поспешать надо.

И сам, значит, руки-то к ней протягиваю.

Ничего не смогла вымолвить она, несмышленая моя, только улыбнулась, лужу под собой организовала, да и рухнула в нее.

Двое суток в полной бессознательности в реанимации пролежала. На третьи очнулась, но речи и всякой подвижности лишилась напрочь. Двусторонний инсульт.

Вот такая вот диагностика. Переборщил в сердцах-то.

Вскоре получил я свое сокровище под расписку: в инвалидной коляске с потухшим взглядом и со страшной улыбкой на перекошенном лице. Прикатил это все домой, поставил у окна и стал ухаживать. Кормил, обмывал, обстирывал – полноправный хозяин. И воцарились в нашей хибаре мир, согласие и гробовая тишина. Отвоевались подчистую. А за что бились? Ради какой идеи? Поди теперь разберись.

Через год она умерла. А я как схоронил мученицу свою, так и ушел из тех мест от греха. И теперь вот жду своего часа. Как встретит она меня там?

Миром или опять бой предстоит?

А ты говоришь – просто. Нет, парень, просто только в кино любится, да в парках под кустиками. А в жизни любовь одна не ходит. Около нее и ненависть, и расчет, и еще всякая такая нечисть трется. И никуда от этого не деться, потому как на то Воля Божья. Но как любил говаривать всеми обосранный товарищ Сталин: «Наше дело правое! Мы победим!» Так что, если хочешь любить – борись!

10

Дядя Софрон умолк, вытянул из носка сигарету «Аврора» и закурил.

А я? Что же происходило со мной?…

О, во мне вызрело Великое противостояние!

В верхней его точке возвышалась Военная Доктрина дяди Софрона, покоящаяся на Рыночном принципе Халила.

Диаметрально противоположно этой композиции мерцал Совершенный Восторг. В центре – маялся я.

Разум мой кипел и склонялся в сторону неопровержимых фактов, тогда как душа холодела и рвалась к мечте. Хуже всего было телу, оно спазмировало, стремясь вывернуться наизнанку. Надвигалась катастрофа. Но залязгали дверные запоры, вспыхнул дневной свет, дверь распахнулась… В камеру вошла Панкова Е. М.

Новая форма лейтенанта милиции прилежно упрощала геометрию ее тела, не оставляя фантазиям ни малейшего шанса. Жесткий, прицельный взгляд вселял ужас и мистическое чувство долга. Да… это была уже не та дурманящая и манящая субстанция, которая вчера покоилась на сосновом полке бани моего деда. Предо мной явилась функция – неумолимая и беспощадная!

– Немедленно на выход!

– загремел ее протокольный голос. – Через час с документами и вещами быть в военкомате. В 12.00 отправка на главный призывной пункт. Все ясно?!

– Так точно! – самопроизвольно отрапортовал я, и… противостояние исчезло. Испарились муки. Терзания сгинули. Домыслы канули. А что же осталось, спросите вы? Отвечаю: поселок Лоза, в/ч 43006, пятая рота, второй взвод, четвертое отделение, военный строитель рядовой Веденеев – все! Но не думайте, что это ничтожно мало, нет, просто большего и быть не должно.


II. Отношение к военной службе

2. Призывной комиссией при Советском районном военном комиссариате гор.

Уфы признан годным к строевой службе.

Призван на действительную службу и направлен в часть 24 1983 года.

Военный комиссар полковник Тимирканов

11

«Солдат – понятие нерастяжимое», – любил говаривать командир нашей роты, отличник боевой и политической подготовки, гвардии лейтенант Редозуб. За две недели учебного карантина этот низкорослый человек с широкими плечами из ста тридцати возомнивших индивидуумов выплавлял единый слаженный организм, готовый к выполнению любых стратегических задач. Метод его был непредсказуемо прост и заключался в формировании у новобранцев состояния «кромешной ясности». Что это такое? о том, как это особое расположение духа возникает тогда, когда вы добровольно и напрочь отказываетесь от всякого рода осмысления происходящего с вами и вокруг вас, а только лишь необузданно-ревностно принимаете все как есть.

Естественно, что таких результатов можно добиться только неформальным путем.

Поэтому к официальным предписаниям, таким как: физподготовка, строевая муштра, ведение боя и политическая зрелость, Редозуб относился пренебрежительно, откровенно скучал и после утреннего развода уходил опохмеляться. Его гений подлинно расцветал ночью.

Через два часа после отбоя возродившийся таинственный неформал возникал в расположении роты. Прервав доклад заполошного дневального демонстрацией своего гвардейского кулака, он бесшумно проходил в спальное помещение казармы. Там, отдавшись долгожданному сну и утратив всякую бдительность, нежились на двухъярусных кроватях мы – его юнцы – такие еще уязвимые!

Несколько минут командир стоял в проходе и внимал многоголосию безмятежного храпа, сладострастных стонов и жалобных бормотаний, наполнявших темноту.

– Рота… Подъем, – бесцветным голосом произносил лейтенант и, получив в ответ все те же сонные излияния, молниеносно преображался.

Теперь это был неистовый смерч, сметающий все на своем пути.

Истинно говорю вам, то были великие минуты – минуты прозрения! Тогда как наши разомлевшие от сна тела копошились на холодном полу среди опрокинутых кроватей, пытаясь облачиться в разбросанное обмундирование, души наши, преисполненные изумления, необратимо мужали.

Через неделю таких еженощных откровений сон наш становился подозрителен и чуток, как сон залегшего на отдых зверя. Едва различимый шепот наставника: «Рота…» – приводил нас в ярость, которая не ведала преград.

Редозуб торжествовал.

Скомандовав подъем, он удалялся в свой кабинет и отсутствовал ровно 45 секунд. На 46-й появлялся в проходе без кителя и фуражки, но в тельняшке и с топориком в левой руке (Редозуб бил и правой и левой на равных).

Мы встречали его двумя противостоящими друг другу шеренгами при полной выкладке.

Медленно двигался Редозуб по образовавшемуся живому коридору. И шеренги, дрогнув, начинали натягиваться, словно две стальные струны. Когда же Редозуб достигал противоположного конца, они сливались в чистейшем унисоне. Линия носков, ранжир, выправка – все дышало совершенством и безупречной симметрией.

Но гвардеец разворачивался и шел дальше – от совершенства внешнего блеска к красоте внутренней мощи.

Пристально вглядываясь каждому в глаза, в эти мутные зеркала взбалмошной индивидуальности, командир приводил всех к единому знаменателю, который (по Редозубу) до получения приказа должен быть равен нулю, после – стремиться к бесконечности.

Хлесткий удар правой (чуть выше солнечного сплетения) – и строй покидает рядовой Моторин.

Много самоуверенности у этого спортсмена-гимнаста и чересчур самодовольства. Еще удар – выбывает рядовой Кукуруза (потомственный пастух). Беспрерывно излучает подобострастие и таит в своей впалой груди жалкий страх. Удар – и, задыхаясь, лечу я – опять подвела ирония.

Ночи напролет трудился неутомимый гвардеец, и наконец, по истечении второй недели, сознание наше озаряла «кромешная ясность». И тогда укреплялись ряды наши во сто крат. И самозабвенно чеканился шаг. И вдохновенно гремела песня. Рота военных строителей шла на присягу!


19. ВОЕННУЮ ПРИСЯГУ ПРИНЯЛ

12 мая 1983 года при в/ч 43006

Нач. штаба части капитан Артюхов

12

«А как же женщина?» – поинтересуетесь вы. А никак. Первые шесть месяцев она отсутствует на всех уровнях.

Ничего удивительного – жизнь сужает границы до минимума, а все, что остается на ее территории, конкретизируется до максимума.

Ну вот, к примеру, возьмем такое эфемерное чувство, как нежность. В большой жизни эта блажь может посетить вас в любое предполагаемое время и при самых разнообразных обстоятельствах. Скажем: вышли вы по утру из своего подъезда и вдруг обнаружили у себя над головой незапятнанную весеннюю синь – и это после шестимесячного гидрометеотеррора! А?! Или, изнывая в часпиковой тесноте, вы натыкаетесь взглядом на торчающую из-за пазухи соседа рыженькую мордашку недавно прозревшего котенка!

Каково?! Я уж не говорю о созерцании царственных красот женских подробностей, например, на пляже! В любом из этих и многих им подобных случаях ваши сердечные тоны выстроятся в мажорный аккорд, мышечный каркас обмякнет, взор потеряет фокус и вы, забыв обо всем, растворитесь в эйфории умиления. А в результате: естественно, везде опоздаете; у вас обязательно уведут кошелек; и хорошо, если вы к вечеру не напьетесь с неминуемого разочарования.

При «кромешной ясности» картина принципиально иная. Во-первых, единственное, что может вызвать в вас ощущения, отдаленно схожие с чувством нежности, это макароны по-флотски. Во-вторых, для переживаний у вас будет ограниченный отрезок времени – путь от казармы до столовой, ровно 236 шагов.

В-третьих, результат исключительно положительный – отменный аппетит. Еще лучше при «кромешной ясности» обстоит дело с фантазией. На «гражданке» это порождение ехидны – огнедышащая Химера – явно призвано погубить человека. Чуть увлечешься, а уж она заманит в такие дебри, что у вас и мысли не возникнет выбираться. Напротив – окончательно уверовав в свои вымыслы и возлюбив их как истину, вы становитесь просто одержимы. Вы ищете подтверждений! Вы требуете воплощения! Чем весьма смешите посторонних и огорчаете близких. В конце концов, истощив все свои силы, вы прозреваете и, ужаснувшись, впадаете в пессимизм.

В армии же фантазия во благо, потому что конкретна. Как только ваша душа взволнуется и вы почувствуете потребность пофантазировать (обычно это случается после отбоя), тут же перед вашим внутренним взором явится утреннее довольствие: стакан чая, четыре кусочка сахара рафинад, горбушка белого хлеба, двадцать пять граммов сливочного масла и яйцо, сваренное вкрутую.

Не скальтесь, а лучше поспевайте за полетом моего воображения!

Вариация № 1: Tour a Tour

Чай заправляется сахаром, масло размазывается по горбушке, яйцо очищается. Процесс поглощения подобен вальсированию: яйцо-горбушка-чай; яйцо-горбушка-чай; яйцо-горбушка-чай и т. д.

Вариация № 2: Яйцо-Per se с десертом

Яйцо принимается за самоценный продукт, съедается в чистом виде и в первую очередь.

Фармакологическое действие

Остальные продукты выступают как ингредиенты десерта: два кусочка сахара отправляются в стакан. Поверхность горбушки умасливается и на нее укладываются оставшиеся кусочки рафинада, которые предварительно следует окунуть в чай. Выждав несколько секунд, полурастворившуюся массу сахара следует равномерно распределить по горбушке. Десерт готов.

Вариация № 3: Zukunftsmusik

Масло традиционно сочленяется с горбушкой. Яйцо, наоборот, расчленяется на белок и желток. Белок съедается, а желток вторым слоем наносится на горбушку. Кушать в прикуску с сахаром, запивая чаем.

Убедились? Да вам за всю оставшуюся жизнь не исчерпать эту вечную тему! Но самое главное, сочинив на сон грядущий очередную вариацию, вы мгновенно уснете, чтобы поскорее проснуться и сказку обратить в быль.

Животворную перспективу – вот что дает вам такая фантазия.

13

«Так, а с женщиной-то что? Все? Покончено?!» – опять слышу я ваши нетерпеливые возгласы. Не волнуйтесь, будет вам женщина. Или вы думаете, что я упустил эту строптивую нить художественного повествования и теперь язвлю на чужой счет, чтобы хотя бы прослыть остроумным? Ничего подобного! Я незаметно, исподволь подвожу вас к мысли о той самой женщине, которую вы так алчете. Но только предстанет она перед вами в совершенно ином ракурсе – с головокружительных высот «кромешной ясности»! Замечаете, отсюда женщина видится не как Таинство, дарующее душе вашей крылья для ее вознесения в Царствие Совершенного Восторга, а всего-навсего как цель «самоволки».

Чтобы вам стало яснее, разберем основные понятия: «самоволка» это атрибут «деда», «дед» являет собой чин, ну а чин – категория историческая и отражает саму квинтэссенцию «кромешной ясности» – Субординацию. Как видите, в новой системе ценностей женщина теряет свою первостепенность, а с ней и весь мистицизм и всю чертовщину, окутывающие ее фигуру. Но зато она обретает вполне осязаемые очертания и довольно конкретное место в нашем суровом солдатском обиходе.

Итак, если вы не «чухан», а «дед» и заботитесь о своей репутации, дабы не нарушалась Субординация, то вам просто необходима «самоволка». Как только вы на это решаетесь, автоматически перед вами возникает цель – Женщина. Видите вы ее целиком и четко. Осознаете свои действия по отношению к ней предельно ясно.

Поразить цель с первого раза – вот ваша задача. Но я чувствую, что вас утомили мои теоретические выкладки. Бесстыдники, вас прельщает нагота факта!, что ж… Cейчас я опишу одну свою «самоволку», в которой цель была поражена, и я… А впрочем, слушайте!

14

Воскресенье. Девять часов утра. Я и Ключник (тоже «дед») не спеша возвращаемся из столовой в казарму. Впереди, гремя песней, движется наша рота. Ходить в общем строю «деду» считается унизительным, и если нет возможности избежать этого позора вовсе, то следует всячески выказывать свою непричастность. Для чего вырабатывается особая поступь – аллюр «Сто дней до приказа», – при котором в марше участвует только одна нога (правая или левая в зависимости от направления движения). Другой ноге как бы уже не по пути, но в силу инерции она все же влечется за общей массой.

Для усиления эффекта непричастности можно руки поместить в карманы брюк и время от времени лениво сплевывать не в такт песне. Но я опять отвлекся, так что придется опустить наш сговор о проведении совместной «самоволки» и перейти непосредственно к сборам.

Перекурив в беседке, мы заходим в казарму и следуем в каптерку. Вокруг шум, гам, суета – это наш старшина прапорщик Вертоух затевает свою коронную генеральную уборку.

Вертоух прирожденный гигиенист. Организация его мышления не оставляет нечистотам ни малейшего шанса. Его кредо – чистота спасет мир. Вон он стоит в ослепляющих своим блеском сапогах и грозит нам кулаком.

Это значит – «Не таскайте мне грязь, волки позорные!»

Мы демонстративно поднимаемся на носки и, балансируя, по одной доске пола пробираемся к двери каптерки.

Входим. Единственное окно занавешено одеялом. Горит свеча. Ощущаем тоску по дембелю. Обоняем коктейль нафталина, гуталина и еще чего-то очень интимного.

За столом сидит голый по пояс Трофим. Он каптенармус, наш земляк и самый итетный «дедушка». На его счету несколько блестящих «самоволок». А буквально на днях он был уличен в своей каптерке сразу с двумя продавщицами из овощного магазина, находящегося совсем неподалеку от части.

Как он их провел в расположение роты, Трофим не запомнил, к сожалению.

– Трофим, мы с Ключником решили сегодня свои «мотороллеры» обкатать. Как думаешь, пора? – обращаюсь я к патриарху после молчаливых рукопожатий.

– Покажите, – хмуро откликается Трофим.

В отличие от прапорщика Вертоуха, своего непосредственного начальника, Трофим к грязи даже благоволит, поэтому любые мероприятия по борьбе с антисанитарией его удручают.

Мы спускаем штаны и достаем свои члены. Трофим начинает осмотр. Пришло время объяснить вам, что такое «мотороллер».

«Мотороллер» – это стеклянный шарик диаметром в 5 миллиметров, выточенный из донышка бутылки от Советского Шампанского и вживленный хирургическим путем в верхнюю плоть члена.

Инструмент, с помощью которого проводится такая операция, самый неприхотливый: молоток, продезинфицированная тройным одеколоном отвертка. Из медикаментов – стрептоцид.

– Да… надо было выше бить, – качает головой «хирург», осматривая мой агрегат. – Тогда бы ты прямиком по клитеру бороздил. Но ничего, бабы народ смекалистый, приноровятся. Когда встает, не тянет?

– Да потягивает.

– А у меня даже режет, – встревает Ключник.

– Притрется, – заключил мастер.

Сам Трофим имеет на своем организме семь инородных тел, которые он вживил самолично. За это его прозвали – «кукурузный початок». Но и орган у него, должен я вам заметить, без малого два с половиной дециметра!

В поселке, где дислоцировалась наша часть, среди женского населения распространилась мистификация, что якобы Трофим потомок самого Распутина.

– Если соберетесь сегодня, уходите через библиотеку. Там на параше «черпаки» первой роты окно вскрыли, – напутствует Трофим. – И к гастроному не ходите. Чуб (командир комендантского взвода) засаду к одиннадцати выставит. Затаритесь в шалмане у Пугачихи (продавщица вино-водочного магазина). Один фаныч для меня возьмете. Я ж сегодня как сука в колесе на пару с этим Мойдодыром, – и Трофим сплевывает в сторону двери, за которой уже в полную силу бушует уборка.

Получив ЦУ, мы покидаем каптерку.

Проскочив мимо Мойдодыра и схлопотав по паре матюков в затылки, мы выходим из казармы и направляемся к зданию армейского клуба.

У главного входа толпятся воины. Поджидают Перепелицу – главного «киньщика». Военным строителям не терпится узнать, будет ли сегодня индийское кино.

О Перепилице в нашей части, да чего уж там – по всему военному округу ходила самая сногшибательная мистификация. Дело в том, что кино Перепелица крутил только по воскресеньям, а все остальные дни работал в подсобном хозяйстве. Ухаживал за свиньями. На балансе в/ч 34005 была своя небольшая свиноферма. Правда, в столовую почему-то всегда привозили замороженные свиные туши с фиолетовым штемпелем на ляжках: «1964 год».

Как раз в этом году я только родился. Получалось, что мы поедали трупы двадцитилетней давности. Но это пердмет уже другой мистификации.

Свиноферму охраняла злющая цепная сука немецкой овчарки Ева Браун. Отходы из армейской столовой, составлявшие основной рацион свиней, Перепелица перевозил на стареющей кобыле по имени Наташа Ростова. Вот вокруг этих двух женщин и поползли слухи. Дело получило широкую огласку после того, как Наташа Ростова убила Еву Браун.

– И это после многолетней нежной дружбы! – загадочно восклицали дуэтом старожилы части – завклубом прапорщик Пиняев и завстоловой старшина внесрочной службы Джабраилов. Они знали виновниц переполоха еще молодыми – щенком и жеребенком.

Естественно, подозрение пало на единственного мужчину, общавшегося с ними.

Посыпались показания свидетелей, якобы видевших, как Перепелица вступал в интимную близость то с Наташей Ростовой, то с Евой Браун. А иначе чем было объяснить такую ненависть, разгоревшуюся между двумя дамами, что называется, бальзаковского возраста.

За всю свою жизнь практически каждый сталкивался с грибковой инфекцией. Многие люди скрывают наличие этого заболевание из-за стыда, чем усугубляют своё здоровье. При первых симптомах проблему либо игнорируют или же занимаются самолечением. В итоге болезнь переходит в запущенную стадию. Чтобы избежать таких последствий, необходимо своевременно подобрать эффективное средство.

Рассмотрим на примере масло Стоп Актив против грибков ногтей и цену на препарат.

Стоп Актив гель от грибка ногтей можно приобрести на официальном сайте посредством интернета или купить в аптеке. Средняя цена в аптеке составляет 1500 рублей. Стоимость препарата также может зависеть от региона, в котором вы его приобретаете.

По данным официального сайта, Стоп Актив гель дешевле приобретать в интернете. Онлайн-цена препарата составляет примерно 1 тыс. рублей. Кроме того, компании-производители часто проводят акции на товар. Для приобретения необходимо заполнить форму заказа на сайте.

В течение некоторого времени с покупателем связывается менеджер и уточняет все нюансы заказа. На сегодняшний день эта услуга доступна только жителям России, Беларуси, Молдове и Украине.

Важно! Препарат отпускается без рецепта врача.

Страна-производитель: Россия.

Форма выпуска: флакон объёмом 30 мл, содержащий масляную жидкость.

Состав

к содержанию ↑

Сегодня на полках аптек широкий ассортимент препаратов с антимикотическим действием, но большая их часть включает в себя химические компоненты и гормональные вещества. В основе лекарственного средства лежат натуральные компоненты, способствующие лечение грибковой инфекции стоп и ногтей, а также её блокировки в развитии.

  1. Мумиё-асиль.

    Цель этого компонента — борьба с потливостью ног. Вещество при попадании на кожу тормозит функции потовых желез. Мумиё-асиль обладает приятным ароматом, хорошо дезинфицирует и подсушивает кожу.

  2. Экстракт мускуса бобра. Действие этого компонента направлено на борьбу с различными видами возбудителей грибковой инфекции. Мускус бобра излечивает от онихомикоза, а также устраняет симптомы заболевания, приносящие массу дискомфорта: зуд и неприятный запах.
  3. Каменное масло. Устраняет новообразования на коже стоп (мозоли и натоптыши), размягчает кожу, увлажняет, заживляет трещины и придаёт ей здоровый вид.
Важно!

Натуральные компоненты без замедлений справятся с надоедливой болезнью и приведут ногти стоп в порядок.

Фармакологическое действие

к содержанию ↑

Масло стоп актив справляется с грибком любой степени запущенности. При нанесении лекарственного средства на поражённые инфекцией участки, действующие вещества незамедлительно приступают к своей «работе».

Результат от применения препаратом очевиден, так как он обладает многими полезными свойствами и оказывает массу положительных действий в ходе лечения. За курс лечения можно избавиться от грибка стоп и ногтей.

При заболевании многие пациенты жалуются на появившийся запах ног — Стоп Актив ликвидирует его за несколько сеансов. Лечение лекарственным средством поможет устранить надоедливый зуд. Применение противогрибкового масла позволяет избавиться от потливости. Кроме того, Стоп Актив борется с шелушениями и заживляет трещины, которые зачастую становятся причиной рецидивов. Это помогает избавиться от дискомфорта при ходьбе.

Важно! Лечение стоп Активом не даёт возможности инфекции размножаться и предотвращает рецидивы, что гарантирует его эффект.

Инструкция

к содержанию ↑

Предварительно перед процедурой ноги тщательно вымывают с гигиеническими средствами (мылом, гелем). После чего их необходимо вытереть и дать пару минут просохнуть.

Лучший эффект можно получить, если процедуру выполнять после приёма душа или ванны.

Одним из преимуществ данного средства является то, что оно равномерно распределяется по поражённой поверхности и не стекает. А так как масло быстро впитывается, он не оставляет после себя следов на одежде и предметах постельного белья.

Как применять:

  • масло равномерно наносят по всей поверхности ногтей и вокруг них;
  • лекарственное средство втирают массажными движениями;
  • рекомендуется проводить процедуру 2 раза в день (с утра и на ночь).

Важно! Курс лечения не должен быть меньше 30 дней.

Первые результаты будут заметны спустя несколько дней после первого использования: перестанут чесаться стопы, исчезнет запах, станет заметно затягивание трещин.

Лечение продолжают до полного отрастания ногтевой пластины.

При отсутствии противопоказаний, стоп актив можно применять в качестве профилактики и для устранения зловоний и омертвевшей кожи.

Противопоказания и побочные эффекты

к содержанию ↑

Особых противопоказаний в применении препарата нет. Но стоит отказаться от лечения при индивидуальной непереносимости одного из компонентов, входящих в состав. Перед использованием масла рекомендуется тщательно ознакомиться с инструкцией.

Стоп актив против грибка может привести к осложнениям при наличии механической желтухи, из-за входящего в состав каменного масла, которое обладает желчегонным действием.

Необходимо быть осторожными и использовать препарат по согласованию с врачом людям с дисфункцией печени и почек.

Случаев с проявлением побочных эффектов зафиксировано не было.

При появлении раздражения и аллергической реакции необходимо остановить курс лечения.

Отзывы

к содержанию ↑

Екатерина Ивановна, 55 лет:

«То, что грибок ногтей — это серьёзная проблема, я знала всегда. Но как правильно его лечить, и какие препараты подбирать — не имела представление. При первых признаках даже не поняла, с чем имею дело. Распарила ног, почистила ногти, помазала кремом, но ничего не изменилось. Со временем только всё ухудшилось. Показала дочери, что происходит с ногтями, и она мне заказала Стоп Актив гель средство от грибка ногтей. Результатом осталась довольна.»

Марина, 30 лет:

«А я благодаря этому средству, могу теперь похвастаться своими ноготками. Они у меня прозрачные, гладенькие и все правильной формы.

Грибок подцепила, скорее всего, в бассейне. Не знаю какие там первичные признаки, но у меня сразу началось с появлений белых пятен. Рисковать не стала – обратилась к знакомому врачу, он мне и посоветовал Стоп Актив.»

Виктор, 40 лет:

«Мне порекомендовали препарат знакомые. Первые 2 недели — никаких заметных изменений не было, успел разочароваться и хотел прервать лечение, но меня переубедили. Сейчас не жалею, что не остановился, а пошёл до конца. От грибка не осталось и следа. Теперь сам Стоп Актив рекомендую всем близким, друзьям и знакомым.»

Рекомендуем товары